68 >

     --  Папочка,  не  бей!  -- скулила забившаяся  в угол  кухни  Алиса. --
Извини, я больше не буду. Папочка, не бей!
     -- Все в порядке, -- сказал он. -- Возьми себе еще шоколадку.
     Он подобрал два  ножа разных размеров и пополз с  ними  обратно к своей
кровати.
     Медленный   путь  назад  и  отдых  заняли  едва  ли  не  десять  минут.
Почувствовав некоторую твердость в руках, он левой  рукой  поднял зеркало  к
голове,  а в правой зажал нож.  До боли закусил губу.  Первый  надрез  нужно
сделать молниеносно.
     Он тщательно нацелил лезвие точно на черную полосу.
     Кажется, он закричал от боли даже раньше, чем полоснул себя по лбу.
     Девочка прибежала в комнату в полной  панике,  в голос  рыдая. Но и  он
обливался слезами. И не мог произнести ничего утешительного для нее.
     -- Папочка! Папочка! Папочка! -- твердила она между всхлипами.
     -- Рубашку дай!
     Алиса выдернула рубаху из стопки одежды и протянула ему.
     Он  почти  весело  промокнул  рубахой  кровь  на  лбу, а рукавом  вытер
невольные  слезы.  Затем снова  закусил  губу  и по  металлическому привкусу
определил, что она уже прокушена. Он вытер струйку крови у рта.
     -- Послушай, Алисочка, ты  славная  девочка, и  я совсем не сержусь  на
тебя.
     -- Не сердишься?
     -- Ни  капельки.  Ты молодец.  Ты  хорошая.  Очень. Но сегодня ночью ты
пойдешь спать в другую комнату. Потому что я  буду делать себе бо-бо, ужасно
шуметь, будет много кровищи -- не хочу, чтоб ты все это видела. Да и ты сама
вряд ли захочешь.
     -- Не сердишься?
     --  Нет. Но прошу тебя, уйди, пожалуйста, в нашу старую комнату. Только
на одну ночь.
     -- Мне там не нравится.
     -- Только на одну ночь.
     -- Хорошо, папочка, -- сказала она. -- Ты меня поцелуешь?
     -- Конечно.
     Алиса наклонилась к  нему,  а  он ухитрился повернуть свою  голову так,
чтобы девушка не сделала ему больно и не испачкалась кровью. Поцеловав  его,
она ушла -- не произведя больше никакого шума. Какое облегчение!
     На вид Алисе  было  года двадцать четыре. Однако,  невзирая  на широкие
плечи  и заплывшую жиром  талию,  у нее было лицо ребенка -- этакая невинная
мордашка херувимчика с полотна Рубенса.
     После ее  ухода  он  немного передохнул,  потом  опять поднял  зеркало.
Надрез  все еще сильно кровоточил.  Изучая рану, ему пришлось несколько  раз
промокать кровь. "Удачно сработано, -- решил  он. -- Первый надрез получился
по-настоящему глубоким. Теперь, если хватит духу..."

Следующая

68 >